rin_cheese

Categories:

вёсны

Кафе потихоньку загибалось, и Аву́ об этом, конечно же, знал. Он менял лампочки в гирляндах, утеплял окна, проходился лаком по стульям – и почти даже не роптал.
– Двадцать лет – это все-таки срок, – скрипела старая Магда, протирая чайник синего стекла. – Не печалься, Аву. Вот закроешь кафе, откроешь лавку – будешь пряники детям печь.
«Не хочу лавку» – молчал ей в ответ Аву. – «Не хочу пряники. Я еще не готов».
Магда улыбалась ему самой праздничной, вишневой помадой:
– Подлатаешь, подкрасишь. Витрину сделаешь. Я тебе внуков пришлю – вы в два дня управитесь.
Аву молча сыпал в чайник сухую труху и смотрел, как она распускается буйным цветом.
– Это что за сорт? – лезла под руку Магда. – И цветки, и шишки, все сразу. Как назовешь-то?
– Чаем, – отрезал каждый раз Аву. – Меду надо?
И шел за медом.

Молодых Аву не любил: они много болтали. Раз в сезон приходили соседи, приводили старшего сына или младшего брата, двух племянниц-раззяв, любимицу-дочку чуть побольше кошкиной ноги. И просили, все как один: дай работы, Аву. Детям надо понюхать жизни. Не в родной край же их слать, коровам хвосты крутить?
И Аву соглашался – он кивал всем соседям, от старосты до башмачника – хоть и знал, что такие картины всегда падают маслом вниз.

Хуже всех оказался Кнок. Хуже всех остальных вместе взятых.
Кнок болтал как дышал – а, может быть, даже и чаще. Про погоду, про лыжи, про вывеску на развилке, про журнал в голых женщинах и про телефоны без кнопок, про то, как смеются совы и плачут медведи, про самую темную ночь, про наклейки, про что только не. Продолжая болтать, Кнок носил тарелки и протирал столы, подливал какао и заигрывал с дамами в возрасте. Посетителям нравился Кнок, Кноку нравились чаевые, только вот Аву во всем этом не нравилось ничего.
В Рождество, когда все собрались за столом, за гусем и за глёгом, Кнок уселся вплотную к Аву.
– Сыр отличный, – сообщил ему Кнок сквозь непрожеванный бутерброд. – Попробуй!
Аву отвернулся. Положил на ладонь бумажного ангела – как и год назад, взялся за карандаш – как и два, и три, и приготовился ставить точку. Схема была простая: Аву загадывает желание и рисует ангелу первый глаз. Если желание исполняется – ангел получает второй глаз и они в расчете. Оставалось выбрать желание: не слишком большое, хоть немного рождественское, непременно важное.
«Я хочу...» – успел подумать Аву аккурат перед толчком в плечо.
– Что ты загадал? – выдохнул ему в ухо самый бестактный щенок на свете. – Новый камин? Нет, погоди, я знаю! Чтобы снег до апреля лежал?
«Чтоб тебя за язык подвесили» – промолчал Аву. Вместо ровной точки ангел получил карандашный росчерк и теперь недовольно косил им в сторону.
Кнок уже отвлекся – он слушал шутки кудрявой Мурлы и смеялся так, что летели крошки изо рта.
Так оно и шло. Кнок менял подружек, Аву хмурился, а кафе ветшало. Приближалась весна – двадцатая в жизни Кнока и бог знает которая для Аву.

В феврале сошел снег и унес с собой половину крыльца. Покосился фундамент. Проржавела крыша, да так, что пришлось завести два ведра и таз.
– У меня есть строители. – Предложила Магда. – Хорошие люди. Чинят быстро, берут по совести. Если нужно – объявим сбор, все тебе помогут.
Аву промолчал. За окном стоял мертвый сезон, и зал тоже почти что вымер. По углам грелись редкие одиночки, ворковала парочка в центре, да копался в овсянке нечесаный мрачный гид.
– Ну не хочешь ремонта – хоть с домом поговори. Пусть фундамент выправит. Пусть еще немного протянет.
Аву выставил вафли на стойку и отвернулся.
– Ты чего молчишь? Эй, Аву?
– Я уже говорил, – глядя в стену, ответил Аву. – Он уже. Как мог.
Магда только вздохнула – и больше не открывала рта.
Ближе к вечеру заявился Кнок и Аву недовольно цокнул: еще и это. Кнок вообще-то был выходной, и Аву надеялся не встречать его до самого четверга.
– Я возьму, – встрял в его мысли Кнок и выхватил из-под носа стопку салфеток. – Видел, зал пустой совсем? Неуютно у нас теперь. Теперь все в пивную к Бобо ходят.
У Аву на такое нахальство даже в горле заныло.
– Там вообще хорошо, – продолжал сыпать соль недоумок Кнок. – Тепло, крендельки бесплатные. И музыку ставят.
«Вот и оставался бы с крендельками» – сварливо подумал Аву. – «Чего здесь-то забыл».
– А еще там такое было, – голос Кнока дал петуха. – Я там приложил одного. Такого здорового. Прям об заднюю дверь приложил.
Аву дернул бровью: ну с кем не бывает. Подрались – и ладно. Главное, что все целы.
– Да вот в том-то и дело... – продолжил Кнок. – Много крови было. Он толкнул, потом я, а потом он ударился – и не встал.
– Потерял сознание. – Уточнил для порядка Аву.
– Скорее всё потерял. – Как-то очень серьезно ответил Кнок, разом вдруг повзрослев. – Понимаешь, Аву. Я человека убил.
– Шутишь. – Глухо буркнул Аву. Но по диким глазам Кнока, размером, если не с мельничные колеса, то точно с блюдца, понял: совсем не шутит.
– У него кровь темно-красная, – тихо сообщил Кнок. – А вовсе не голубая. Наврала мне все Мурла.
Механизм в голове Аву заскрипел от усилий.
– Значит, там человек лежит. Мертвый. А ты – сидишь тут.
– Я испугался. – Затряс головой Кнок. – Я не знал, что делать. Помоги, Аву.
– Нет, погоди. – Аву хотел все разложить по полкам. – Вы подрались у задней двери. В тупике. И никто вас не видел?
– Кажется...
– А на улице грязь. И следы. Твои. Оттуда – сюда.
– Я дурак. – Подтвердил бледный Кнок. – Мне конец.
– Это точно. – Кивнул Аву. – Знаешь, что люди с убийцами делают?
– Сажают в тюрьму. Я читал.
– Это точно, сажают. Вот послушают, как все случилось – и посадят в клетку, лет на двадцать, на двадцать пять. А двадцать лет – это срок... – повторил Аву вслед за Магдой. – Для тебя, считай, целая жизнь.
На Кнока стало жалко смотреть – видно было, что за такую жизнь он бы и пуговицы не дал.
– Тяжело тебе будет. Но лучше так, чем в болоте на выселках. – Аву вдруг понял, что разговорился не хуже Кнока. – А случись это дома – тебя бы вообще Большой Окке отдали. Она хоть и большая, но разума у нее... Ам – и все.
– Мне конец. – Тупо повторил Кнок. – Мне конец.
– Радуйся, что мать твоя этого не увидит. Первая бы тебя за такие дела придушила.
– Я сбегу, Аву. Выпусти меня через двор. Я уйду в леса и никогда не вернусь...
– Куда ты сбежишь, дурень? Как ты там проживешь? Это тебе не деревня. Сиди и не дергайся.
Он поймал взгляд Кнока – и молча смотрел, как того колотит, пока за окном не заблестел красно-синий маяк, и усач Петер, единственный полицейский на всю округу не начал хрипеть в рупор.
Кнока затрясло еще сильнее.
– Ботинки. – Сказал Аву.
– Что? – Всхлипнул Кнок.
– Снимай ботинки. Бери мои. Уходи через двор, только снова не наследи.
Кнок вскочил и принялся дергать узлы на шнурках.
– Пригнись. – Процедил Аву. – Тут окно же. Дурень...

Аву вышел через парадную дверь, подняв руки. Доски от его шагов дрожали и ныли.
Усач Петер кинул взгляд на его ботинки – не по возрасту яркие, с толстой подошвой, и все мгновенно решил:
– Аву. Ты задержан. Пожалуйста, положи на землю оружие, если ты вооружен.
Аву покачал головой, с трудом сдерживая смешок. Положить на землю второй ряд зубов он бы точно не смог.
– Мы сейчас поедем в город. Возможно, надолго. Наверное, ты захочешь зайти к Магде или к Бобо, передать ключи.
Аву покачал головой снова:
– Не стоит.
– Ты уверен? – Вежливо переспросил Петер. – Так и оставишь?
Аву кивнул. Он послушно уселся в машину, щелкнул замком ремня, и уставился вдаль. Пока за его спиной оседало кафе, пока лопались перегородки и клубами вздымалась пыль, пока сыпались с вывески буквы и метался напуганный полицейский, он сидел и считал: сорок два, сорок три, пятьдесят. Он считал, на сколько же вёсен он старше Кнока.
Но дошел до двухсот – и сбился.
Двести было, пожалуй что, в самый раз.

Error

default userpic

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.